– На! – Небольшого роста, дерганый, будто собранный из пружинок банкир ловко бросил очередную карту. Не какую-то склеенную из газеты стиру, а настоящую, атласную, из новой, не успевшей истрепаться колоды. На тыльной стороне ладони у него красовалась стрела, на которую, как на шампур, были нанизаны несколько карт – знак профессионального игрока.

– Еще?

– Хорош, Катала, себе. – Седой перекатил папиросу из одного угла большого рта в другой и постучал ребром сложенных карт по кривобокой русалке с гипертрофированным половым органом. Черты его лица оставались твердыми и холодными, будто складки и трещины в сером булыжнике.

На круглой физиономии Каталы, напротив, отражалось кипение азарта.

– Посмотрим, как повезет…

Приподнятые домиком брови придавали ему вид простоватый и наивный. Расписной знал, что впечатление обманчиво: на строгом режиме наивных простаков не бывает – только те, кто уже прошел зону или залетел впервые, но по особо тяжкой статье. Двое наблюдающих за игрой угрюмых коренастых малых – явные душегубы. И татуировки на мускулистых телах: оскаленные тигры, кинжалы, топоры, могилы – говорили о насильственных наклонностях.

– Раз! – рука Каталы дернулась, будто на шарнире, и на стол упала бубновая десятка. – Два! – сверху шлепнулась еще десятка – пиковая.

– Две доски! – перевел дух банкир и озабоченно спросил: – А у тебя, Калик, сколько?

Расписной усмехнулся. Катала играл спектакль и явно переигрывал. Он набрал двадцать очков, если бы у Калика было двадцать одно, тот бы объявил сразу. При одинаковой же сумме всегда выигрывает банкир. Тогда к чему эта деланая озабоченность?

– Восемнадцать. – Седой бросил карты. Девятка, шестерка и дама веером рассыпались поверх выигрышных десяток.